Мир древних топонимов

Географические названия едва ли не самые древние памятники, созданные человеком. В них отражены история языков и регионов, процесс освоения человеком новых пространств, социальные отношения, духовная жизнь народов. Все, что происходило на земле, запечатлено в россыпи имен на географической карте. Внешне никак не связанные, внутренне они составляют прочное единство. Словно путеводная нить, древние и новые названия связывают прошлое и настоящее, одни этносы с другими. Современная топонимика позволяет побывать в царстве имен, по сложности своего устройства не уступающего легендарным лабиринтам Минотавра. Промелькнули столетия, неузнаваемо изменились ландшафты, а названия живут. Воистину вначале было Слово.

В Пензенском крае предпринимались попытки осмыслить местную систему названий еще в XIX веке. Одним из первых взял на себя эту задачу краевед Г.П. Петерсон (1839–1909). Выявлению смысла географических имен на основе преданий посвящен отдельный пункт описания селений Петровского уезда 1911 года (ф. 407 Госархива Саратовской области). Первым указал на необходимость системного подхода к топонимии региона А.Л. Хвощев. В «Очерках по истории Пензенского края» (1922 г.) он опубликовал список местных гидронимов, обратив внимание на повторяемость окончаний -ма, -ай / -яй, -ей, -га и других. Историк сделал вывод, что она обусловлена влиянием языков прежних аборигенов. Научный подход Хвощева можно определить как формально-типологический. Он сделал шаг от любительства к научной дисциплине.

В 1972 г. завершил многолетний труд «Откуда наши названия» краевед Г.В. Еремин; в машинописном варианте книга хранится в научной библиотеке имени Лермонтова. В 1974 г. опубликована статья профессора В.Д. Бондалетова в «Вопросах географии» (№94) под названием «Семиотическое изучение топонимии. Названия населенных мест Пензенской области». В том же сборнике помещена статья Е.Ф. Данилиной «Из наблюдений над гидронимией Пензенской области». В 1982 г. Н.А. Кузнецова защитила кандидатскую диссертацию на тему «Топонимия Пензенского края». В 1989-м вышла книга П.В. Зимина и Г.В. Еремина «Реки Пензенской области», в которой перечислено 2500 гидронимов, приведена их этимология. В 1992 г. вышли мои материалы к историко-топонимическому словарю Пензенской области «Мокша, Сура и другие». Книга положительно оценена профессором Мордовского государственного университета Н.Ф. Мокшиным [«Финноугроведение», 1996, №2, с.137-139], замечена пензенскими археологами [Гошуляк В.В. История Пензенского края. Книга 2. – Пенза, 1996, с.56; Краеведение, 1998, №1–2, с. 22–35], рязанскими краеведами [Мельничук Г.А. Историко-статистическое описание села Кермись Шацкого района Рязанской области (бывшей Тамбовской губернии) в конце XVIII – начале ХХ вв. – М., 1998]. Негативное и, на наш взгляд, предвзятое отношение к ней сложилось на кафедре русского языка Пензенского педагогического университета.

Необходимость издания книги «Древности Пензенского края…» вызвана тремя обстоятельствами: 1) обнаружены новые архивные источники, позволяющие точнее объяснить смысл топонимов, исправить прежние ошибки; 2) появились крупномасштабные карты, давшие возможность в деталях увидеть окружающий ландшафт исследуемых объектов; 3) начавшаяся в печати дискуссия о пензенской топонимии, выход в свет «Пензенской энциклопедии» и другой краеведческой литературы с последними научными данными об истории этой земли создали дополнительный стимул для более глубокого проникновения в мир древних топонимов.

В процессе этимологизации автор этой книги больше полагался на историческую атрибутику. Вряд ли этот принцип применим к центральным областям России, где тысячу лет живет один и тот же народ. Но у Пензенского края специфическая судьба. Здесь с глубокой древности соседствуют финно-угры, тюрки и славяне, не раз происходила резкая смена автохтонного населения, что влекло за собой большие топонимические изменения, незакономерные в филологическом плане искажения географических имен. Поэтому сохранившиеся формы древних названий содержат немало случайного, объяснимого лишь на материале истории и знания ландшафта.

Предварительные замечания

Достигнутый уровень знаний о прошлом Пензенского края позволяет судить о топонимическом процессе в этом регионе как о целокупном явлении ландшафта, истории и языка. Топонимика – дитя трех наук: географии, истории и языкознания. Какая из них важнее? В.А.Никонов и Э.М. Мурзаев считали топонимику «самостоятельной наукой», активно нарабатывающей собственные методы исследования на основе методов лингвистического, исторического и географического анализа. (Никонов, 1965, Мурзаев, 1974). Филологи убеждены, что топонимика – отрасль лингвистики; данные истории и географии – лишь компонент, инструмент в руках филолога (Суперанская, с.6–7). Такое определение дают современные универсальные энциклопедии, где топонимика – «отрасль языкознания», «составная часть ономастики».

Никто не спорит против формального признания топонимики частью ономастики, тем более, что классификация наук держится на формальных основаниях. Поэтому литературовед – всегда филолог, хотя специалист по изучению писательских текстов чаще рассматривает свой предмет, используя исторические, а не грамматические методы исследования.

Если рассматривать топонимику с философских позиций как фрагмент познания мира, то немедленно обнаруживаются слабости филологического решения топонимических проблем. Да, топоним  является единицей языка, но – не совсем обычной. «В большинстве случаев географические названия – особый, отличный от других языковых слоев элемент» (Мурзаев, с. 9). Проводя различия между нарицательными словами и собственными именами, ученые указывают, что нарицательные слова содержат в себе элемент понятийности, а имена собственные – номинативности. Имя нарицательное является обобщенным названием ряда однородных предметов, имя собственное – индивидуальным. Нарицательное слово – главный элемент лексикона, топонимы – в общих словарях не печатаются. Всякое нарицательное слово можно определить, из какого оно языка, по набору знаков или звуков, топонимы – не всегда. А между тем филологи судят об их фонетическом составе по законам конкретного языка и языковых систем. Но таким путем можно трансплантировать в гидроним какой угодно смысл, что и делается постоянно сторонниками узко филологического подхода.

Возьмем гидроним Сердоба. В некоторых словарях его значение выводится из иранских языков, где серд ап – «холодная вода». Сáрдобами в Средней Азии называли хранилища холодной воды. Предлагалась мордовская версия от сярдо («лось»). Происхождение окончания -ба в таком случае можно отнести на счет мордовского пе > пеа «конец», слегка пофантазировав вокруг семантики, продолжить расшифровку: > «голова» > «вершина» > «лосиная вершина». Не нравится? Что ж, заменим на другое финно-угорское слово: haara – «ветвь, развилка, рог»; h > s > сара, -да – суффикс, *сара-да плюс -ба  («конец, вершина»): «развиловатая вершина». Не нравится -да-ба? Призовем на помощь финно-угорский термин тёмба > дёба («кочка» > «шишка» > «возвышенность»), или сардо  («колючий»), или сэрь («высота»), или сэря («желвак, грыжа» > «шишка» на местности). Потом откроем балтийские, тюркские, персидские  словари, где тоже нетрудно откопать столько же филологически безупречных «соответствий», и… ни на шаг не приблизимся к истине. Утонем в словесном мусоре.

Гидроним Пенза с помощью филологических ухищрений тоже нетрудно увести в любую языковую систему. Берем «исходную» иранскую форму *Пенджяп – «пятиречье» (благо, когда Сура текла за городом, в его черте было как раз пять речек: Пенза, Мойка, Кашаевка, Тумолга и Шелоховка). Дж в результате палатализации переходит в з, отсюда пензяп > пензя. Конечное п утрачивается как глухой согласный, находящийся в слабой позиции, остается пензя, отсюда – пензяки, соседняя речка Пензятка.

На наш взгляд, одна из ошибок тех исследователей, что чрезмерно полагаются на всемогущество филологических методов в топонимике, состоит в том, что они механически переносят присущие филологии синхронические и диахронические методы изучения нарицательных слов на топонимы. Забывая о том, что в топонимике исходным материалом для исследования служат не устоявшиеся в соответствии с нормами того или иного языка формы имени собственного, а его устные и письменные варианты, далеко не всегда адекватные праформе. Век за веком люди беспощадно перевирали топонимы, приспосабливая их к нормам языка, существующим только в данном социуме. Известен казус с этимологией карельских топонимов Топой-ниеми, Пиридой-ниеми, Тарала («Советское финно-угроведение», 1949, №5, с. 48–49). Методы филологии при их «расшифровке» оказались бессильными. Истинный ответ дали местные жители. Это означает, сказали они, «Степин наволок», «Спиридонов наволок», «Тарасова деревня».

Или пример с известным французским городом Миланом. Можно с помощью филологических превращений «доказать», что Милан – латинизм из исходного Медиоланум – «середина долины» (ми > медиа). Возможно, это нетрудно сделать под готовый ответ. А если бы не было исторических документов? Аналогичные случаи можно привести из пензенской топонимии. В Засурье есть речки, названные в отказных книгах XVII в. и на планах местности последующих веков по-разному: Авердерская и Аверденская (р/н), Алезан и Елюзань (а/е, е/ю, ъ/ь), Анбертонбяк, Албертонбяк, Албертолбяк (н/л), затем, после опрощения, – Анбер, Ямбирь, Эмбирь (а/я, я/э). Таких примеров в отказных книгах – масса. Начни препарировать их с помощью одних филологических инструментов, игнорировав историю данного клочка земли, неизбежны впадешь в фантастику.

Здесь нужен исторический метод, критический анализ источника: кто, когда, в каких условиях написал, с чьих слов, кто переписал и т.д. Причем, рассматривая приведенные примеры, не забудем о том. что мы имеем дело всего лишь с «молодыми» микротопонимами. Имена больших рек с их тысячелетней историей пережили еще больше филологически необъяснимых топонимических метаморфоз. В иной деревне и в наши дни существуют разные образцы речи. Нечего и говорить, что по топонимам, оставшимся от языков народов, ведших полукочевую и кочевую жизнь, с ее постоянными межэтническими контактами, еще труднее, а в иных случаях невозможно проследить академически правильные палатализации, лабиализации, вокализации, дифтонгизации и т.д. – слишком велик элемент случайности.

Подведем итог. Топонимист, в отличие от классического филолога, имеет дело не с подлинниками, а с суррогатами лексики, производной от неких «исходных» основ. Он не может знать, как в реальной жизни произносились гласные (а/ъ/о/Λ), согласные, где стояло ударение и т.д. К суррогату нельзя предъявлять тех же требований, что и к устоявшимся терминам, зафиксированным в переводных словарях.  Из всего этого следуют выводы:

1) использование заведомо ложных предпосылок для получения истинного знания запрещено методологией научного познания и законами формальной логики;

2) топонимист обречен действовать в рамках вероятностной логики, между истиной и ложью. Его этимологии имеют лишь гипотетический характер; в максимальной степени они могут соотноситься с действительностью лишь благодаря использованию данных смежных научных дисциплин;

3) необходимо следовать принципам историзма. «Этимология – ничто, если она игнорирует причины, породившие названия. А эти причины – всегда и только исторические»; географические и языковые факторы вторичны по отношению к историческим (Никонов, с.27–28);

4) анализируя топонимы, филолог пользуется языками народов, проживавших на данной территории. Каких именно – на это ему указывает историк. Таким образом, филолог зависим от историка;

5) приоритет историзма оправдан еще потому, что исторические дисциплины имеют дело с конкретным материалом: документами, вещным инвентарем, объектами археологии и т.д. Все это осязаемо, измеряемо, а потому познаваемо. То же можно сказать о географической среде. Мы не умаляем плодотворности методов лингвистики – она научила «говорить» машины, она сделала огромный шаг вперед! Тем не менее вынуждены констатировать причинно-следственную связь: именно историческая и географическая конкретика вызывает к жизни конкретику филологическую, а не наоборот.

«…В каждом рассуждении не столько важно само рассуждение, сколько занимаемое рассуждением место, – писал Толстой. – …Чтобы плодотворно мыслить, необходимо знать, о чем прежде надо мыслить и о чем после… Какое рассуждение должно быть 1-м, 2-м, 3-м, 10-м и т.д… Определение этого порядка не случайно, а зависит от той цели, для которой и производятся рассуждения. Цель всех рассуждений и устанавливает порядок, в котором должны располагаться отдельные рассуждения… Рассуждение, не связанное с общей целью всех рассуждений, безумно, как бы оно ни было логично» [Толстой Л.Н. О жизни // Собр. соч. в 22 томах. Том XVII. – М., 1984, с.9]. Фундаментом топонимики (ее «во-первых») является история. Во-вторых, – география, географические признаки объекта, и лишь в-третьих – лингвистика. При этом топонимика совершенно справедливо считается частью языкознания, поскольку топоним – всегда слово, а слово – единица языка. Многие науки и занятия людей, находящиеся «на выходе» получения «готовой продукции», связаны с предшествующими звеньями научно-производственной цепи лишь технологически. Вот и филологическое исследование топонимов венчает этимологический процесс. К сожалению, в большинстве случаев он имеет гипотетический характер.

Географическое положение 

Пензенская область лежит в умеренном географическом поясе, на стыке лесной, лесостепной и степной природных зон. На северо-востоке, в Засурье, лесом занято более 40 процентов территории, на юге характер местности степной. Обширные леса когда-то росли в Замокшанье и южнее Суры от Пензы по Няньге до верховьев Медведицы. На северо-западе Земетчинского района начинаются леса Мещеры, уходя в Рязанщину и Мордовию. Добавим сюда прибрежные рощи Хопра и Вороны, местами обширные.

Упоминание о растительности не случайно. При этимологизации важно иметь в виду не только размеры объекта и варианты топонима в исторической ретроспективе, но и ландшафт. Ясно, что нерусские гидронимы в степи – по происхождению скорее тюркские, нежели мордовские. И напротив, в лесном краю более вероятно появление «мордвы». Поэтому словарная часть нашей книги насыщена краткими описаниями объектов, о которых идет речь. Впервые представлены длина рек и оврагов, высота гор, прочие приметы ландшафта. Указывается, в каком году впервые зафиксирован данный объект, под каким названием, какой этнос проживает в ближайших селах. Все это важно при определении возраста топонима, вероятного языка-номинатора и языка-преемника.

К истории слова на пензенской карте

Дописьменные названия рек первые колонизаторы верхнего Посурья и Примокшанья восприняли, скорее всего, от рязанцев, вплоть до XVI столетия ходивших в походы и караульные поездки на Суру, Хопер и Мокшу. Перед этим Пензенская область была территорией Золотой Орды, пограничной землей Рязанского княжества и Волжской Булгарии. Поэтому их обитатели знали географическую номенклатуру прилегающей лесостепи. Рязань оказалась в составе Русского государства в 1521 году. Именно тогда Москва и узнала от рязанцев древнюю пензенскую топонимию. Об этом свидетельствует история создания «старого» и «нового» чертежей Московского государства и их словесное описание – «Книга Большому Чертежу» (КБЧ), составленная в 1627 г. Наличие в «старом чертеже» сведений о длине пензенских рек говорит о том, что эта территория была не только известна, но и измерена мещерскими казаками. Ведь «старый чертеж», как установила К.Н. Сербина [Исторические записки. Т. XXIII. – М., 1947, с. 290–323], составлен между 1571 и 1600 годами со слов мещерских сторожей, специально для этого вызванных в Москву. Потребность в «Книге Большому Чертежу» возникла в связи с плохим качеством оригинала самого «чертежа»: «Впредь по нем урочищ смотреть не можно, избился весь и развалился», – отмечалось в царском указе. Это обстоятельство необходимо учитывать при обращении к вариантам гидронимов, помещенным в КБЧ: некоторые названия могли быть искажены писцами «Книги», которые из-за плохого состояния карты не всегда имели возможность правильно прочитать то, что на ней написано.

Кто по национальности были мещерские сторожа, вызванные в Москву и назвавшие имена рек? В боярском приговоре 1571 г. о регламенте сторожевой службы об этом ничего не говорится. Но очевидно, что это были русские станичники-рязанцы и татары-мишари – мещерские казаки. Присутствие мордвы маловероятно – при Иване Грозном она еще не несла службы в «поле». Таким образом, самые древние гидронимы края, зафиксированные в КБЧ, дошли до нас в фонетической «редакции» русских-рязанцев и татар-мишарей. При их анализе важно помнить, что те и другие «цокали», произносили ц вместо ч, у вместо в и т.д.

Особенность пензенской топонимии – в «прерывности». В результате нападения монголов в XIII в. край буртасов и мордвы опустел. Он начал было возрождаться, но нападение Тамерлана в 1395 г. и пандемия чумы довершили дело. Одной из целей Тамерлана были поиски ненавистного ему Тохтамыша, укрывшегося «где-то в северных лесах» (Егоров, с. 221). Завоеватель, по всей вероятности, получил известие, что хан Золотой Орды прятался в Наровчате. От саратовского Укека его войско по правому берегу Волги проследовало до Самарской луки, оттуда вдоль Суры на запад. Идя вдоль Мокши, Тамерлан сжег Наровчат.

Безусловно, часть населения погибла, но преувеличивать потери все же нельзя: слишком кратковременным был набег. Воинам Тамерлана просто не хватило бы времени поубивать всех – население наверняка попряталось по окрестным лесам. Здесь уместно привести аналогию с Кубанским погромом 1717 года, продолжавшимся 10 дней. В течение этого времени в пограничных уездах юго-восточной России убито и уведено в плен до 18 тысяч жителей, выжжены все села, оказавшиеся на пути степных разбойников. Цифра, конечно, впечатляет, но попробуем «заглянуть» внутрь нее. По нашим подсчетам, в Шукшинском стане Пензенского уезда убито кубанцами 83, взято в полон 876, живыми осталось 12282. По степному, а потому более других пострадавшему Завальному стану, где жителям негде спрятаться от налетчиков, убито – 89, взято в плен – 2079, живыми остались 5987 человек [РГАДА, ф. 248, оп. 3, кн. 102, лл. 643–682, 695–696 об.]. Итак в Шукшинском стане потери составили 7,2 процента от общего числа жителей, Завальном – 26,6, лесостепном Узинском стане – 14,2, лесном Засурье – 0,9 процента.

Войска Тимура пробыли во владениях Тохтамыша с весны 1395 по весну 1396 г. За это время беспощадному разгрому подверглись все улусы к западу от Волги. Эта часть государства «была наиболее развитой – с многочисленными городами и поселками, обширными сельскохозяйственными оседлыми районами и прочно установившимися торговыми связями и путями». Завоеватель сравнивал с землей города с тем, чтобы нанести Тохтамышу такой экономический урон, после которого он не смог бы подняться (Егоров, с. 222). Однако впечатляющие масштабы погрома все же не дают оснований утверждать, будто именно он стал причиной запустения обширного, хорошо обжитого людьми региона. Мы убедились, что за время десятидневной «кубанской оккупации» пострадала лишь четверть пензенского населения, да и то в безлесных районах. Тамерлан не десять дней громил своего соперника, а целый год. Но не в одном месте! При всем желании он чисто физически не мог уничтожить и половины населения.

Однако край-то запустел, факт бесспорный! Причина этому – пандемия чумы. Вот обстоятельство, на которое до сих пор не обращалось внимания. Чума началась в Азии, пришла в Россию и унесла свыше 50 миллионов человеческих жизней [Большая медицинская энциклопедия. Издание третье. Т. 27. – М., 1986, с. 346]. Летописи сообщают, что в 1387–1390 годах в Смоленске, Новгороде и Пскове «мор бысть силен», так что, например, в Смоленске осталось лишь с десяток жителей [Татищев В.Н. Собрание сочинений. Том V. – М., 1996, с. 163, 165, 176]. Судя по летописям, пандемия не прекращалась до 1427 года. В эти годы мор наверняка посетил и Присурье. Его питательной почвой (чуму разносят грызуны) стали незахороненные трупы людей и животных. Пензенская земля превратилась в XV веке сначала в коллективное кладбище, потом в «дикое поле ковыла» и оставалась таковой до XVII столетия, когда на ней вновь стали строиться города.

Таковы причины «одномоментного» запустения Пензенского края, что сыграло важную роль в формировании его топонимии. Перерыв в проживании здесь автохтонного населения с конца XIV по начало XVII вв. способствовал тому, что старые имена малых рек, ручьев, гор, местных дорог и других достопримечательностей ландшафта оказались преданными забвению, получив новые имена лишь в XVII веке от русских, мордовских и татарских колонизаторов.

Немного статистики

Топонимия края представляет собой ряд разновозрастных и разноязыких пластов. Наиболее древний – гидронимы, названия рек. Все они имеют нерусское происхождение. Нерусские имена рек и других водных объектов распределяются по территории области неравномерно. Всего здесь 3,5 тысячи гидронимов. Примерно 1100 принадлежит рекам, речкам и ключам, около 500 – озерам и болотам, остальные – оврагам, лощинам, отвершкам. По подсчетам П.В. Зимина и Г.В. Еремина, доля нерусских гидронимов составляет в бассейне Суры – 62, Мокши – 55, Хопра – 30 процентов (Зимин, Еремин, с.3). Иными словами, прихопровская степная часть области имеет наибольшую (70 процентов) плотность русских гидронимов. В бассейне Суры русских названий всего 38 процентов, или в два раза меньше, чем на Хопре. По нашему пересчету, за исключением безымянных, разноназванных и находящихся за пределами региона объектов, в области насчитывается 2081 гидронимная основа в 3500 гидронимах. То есть 12 Альшанок, 12 Ольшанок, 3 Ольховки, 1 Ольхи, 1 Ольховый и 1 Ольховец мы считали за одно название с основой «ольха». Из 868 гидронимных основ Сурского бассейна 466 (53,7%) составляют нерусские; в бассейне Мокши 711 основ, в том числе нерусских – 344 (48,4%), на Хопре их соответственно 502 и 146 (29,1%). Отсюда важный вывод: нерусская гидронимия более плотно сконцентрирована в бассейне Суры и менее всего в Прихопровье. Посмотрим, связано ли это с соотношением русских и нерусских населенных пунктов, существующих в настоящее время.

В Посурье из 608 населенных пунктов 125 являются мордовскими,  татарскими,  чувашскими,  что  составляет  20,5%.  В Прихопровье живут в основном русские: из 340 населенных пунктов только 14 (4,1%) национальные. Торжествует закономерность: чем больше нерусских сел, тем выше процент нерусских гидронимов. Но Примокшанье выбивается из общей закономерности. Как и на Хопре, здесь превалирует русское население: из 534 селений лишь 23 национальных (4,3%), а между тем здесь 48 (!) процентов нерусских гидронимов… Чем объяснить десятикратное отклонение? Только одним: географическая номенклатура на Мокше, как, впрочем, и в Посурье, определилась задолго до русской колонизации. Преобладание русизмов в Прихопровье объясняется незаселенностью степи в XV–XVII веках (не считая временных жильцов – кочевников и промысловиков).

Пример с мокшанским топонимным ареалом подтверждают данные письменных источников конца XVI – начала XVII веков. Они однозначно свидетельствуют: к началу массовой колонизации Пензенского края со второго десятилетия XVII века современная гидронимия в основном уже была сформирована. Такое утверждение согласуется с «Книгой Большому Чертежу», в которой упоминаются Мокша, Сура, Хопер, Авьяс (ныне Вьяс), Вада (Вад), Ланкадада (Кадада), Ломовая (Ломов), Пелема (Пелетьма), Пенза, Сартаба (Сердоба), Шалдай (Шелдаис), Этмис (Атмис). Широкий массив дорусской географической номенклатуры, включая десятки микротопонимов, содержится в «Шатской писцовой книге Федора Чеботова 131 [1623] года о владениях великой старицы иноки Марфы Ивановны в Верхоценской волости». Компоненты этого первого, дорусского, пласта следующие: 1) древняя, домордовская и докипчакская система названий, 2) буртасская, булгарская, мордовская и кипчакская система предордынской и ордынской эпох; 3) новая, сложившаяся в обиходе рязанско-мещерских сторожей, бортников, кочевников-скотоводов, служилых людей и других колонизаторов края в XVII – XVIII веках.

Древнейшие названия

Начнем анализ с нижнего, древнейшего, пласта географических названий, имен крупных рек. Они «обычно не поддаются датировке, даже приблизительной» (Суперанская, c.49). Древнейший (доордынский) пласт вобрал в себя имена рек протяженностью более ста километров. Некоторые исследователи относят появление таких гидронимов к эпохе бронзы и даже неолита. Тщетные попытки! Как справедливо отмечал ученый, столь глубокая древность «недоступна топонимическому исследованию» (Никонов, 1965, с. 28). Посему оставим неолит и обратимся к более близким эпохам. Результаты археологических раскопок (см. статью «Археологические культуры» в «Пензенской энциклопедии») позволяют утверждать, что после неолита на территории края жили представители волосовской и имерской культур (III–II тыс. до нашей эры). Их языки хронологически соответствуют существованию финско-пермского языка-основы. С конца II тыс. до начала I тыс. до нашей эры Посурье и Примокшанье населяли племена поздняковской, чирковско-сейминской и других археологических культур эпохи бронзы. Они говорили на финно-угорском языке-основе. С  середины II тыс. до начала I тыс. до нашей эры лесостепную часть заселяли кочевые народы ираноязычной срубной культуры.

Географическая номенклатура бронзового и предыдущих эпох, как и неолит, «немая» для топонимистов. Сосредоточим внимание на именах, возникших в городецкую эпоху (железный век), представители которого объяснялись на финско-волжском языке-основе, предшественнике мордовских языков. По-видимому, именно городецкие племена заложили нижний пласт современной топонимии Сурского края.

Многие речные имена наверняка имели тавтологический смысл. К старому понятию «вода, река», пришедшему из языка прежних аборигенов, этнос-сменщик «приклеивал» термин с тем же значением из своего языка. В практике номинации такое случалось не только в России. Например, название южноамериканской реки Парагвай (пара + гвай) обозначает «река» + «река», только на разных языках (Е.М. Поспелов, 1988). Аналогична история номинации Суры, летописное имя которой в 1183 году – Суруя. Основа названия финско-пермская – шур / сур («река»). Затем в постпозиции появился древнемордовское рау («река»). Факт передвижения сюда прикамских племен и их смешения с предками мордвы удостоверен археологами (Полесских, с.42). Опрощение *Шурау / Сурау > Сура произошло лет восемьсот назад в русскоязычной среде Нижегородского княжества в устье реки. Русским было важно, чтобы гидроним имел форму женского рода по аналогии с понятием «река». Поэтому воспринятый от мордвы гидроним утратил конечный гласный у. Возможен другой вариант: было некое речное имя, к которому прикамские племена приделали в препозиции *Шур, затем городецкие племена дополнили его своим *Рау. Могла быть и другая последовательность создания современной формы гидронима Сура. 

В древних гидронимах тавтологический тип был, вероятно, очень распространен. Маловероятно, чтобы предшествующие формы имен крупных рек напрочь забывались. Их признаки, субстраты, безусловно, присутствуют и в современной гидронимии, но «выявить» их можно лишь на вероятностном уровне и лишь в лабораторных интересах. Поэтому непродуктивны дискуссии о том, какая часть древнего гидронима и в какой форме появилась прежде, какая – позже, что было определением, что – определяемой частью, спорить о порядке фонетического превращения и т.д. Все это не имеет отношения к эвристическим методам, потому что нет путей проверки истинности формы, полученной лабораторным путем.

Пришельцы с Камы, возможно, приняли участие также в формировании имен Вад, Айва, Орьев. Ведь не случайно у них есть реки-тезки в Прикамье: Вад, Вадма, Вадор, Вадыб, Айва (3 реки), Оръя (2). Что позволяет увидеть в названиях некоторых рек камский субстрат. С финско-пермскими языками пьяноборских или родственных племен связано происхождение гидронима Мокша, упоминаемого в письменных памятниках с XIV века. Специалисты считают названия Мокша, Мокшур, Мокшура, Мокса, распространенные от Оки до Костромы и Ветлуги, близкими к древнепермскому мос («ключ, источник»). В финско-волжских языках термин мокс, мокш понимался как «поток, приток, река» (Афанасьев, с. 95–97). Другие топонимисты (Г.П. Смолицкая) полагают, что формант -ша мог существовать как самостоятельный термин с тем же смыслом.

Если в северной части Пензенской области преобладают финно-угорские географические имена, то южная часть «говорит» по-тюркски и немного по-ирански. Анализ гидронима Хопёр показывает, что он, как и Сура, сформировался в несколько этапов. Возможно, сначала в срубной или тюркской среде (около IV века), затем в скифско-сарматской. Вероятно, прежде было какое-то название, оставшееся от племен срубной культуры или савроматов. Сравните: на Востоке китайское и вьетнамское хэ, хо, ха – «река»; чувашско-булгарское шыв, где ш < х < с (это означает, что начальное *Хо могло быть протобулгарским образованием). Скифы исказили его и поставили в поспозицию родное слово, адекватное понятию река. Отсюда летописное название Хопра в XII столетии – Хопорть (хо порть). У скифов термином пората обозначалось понятие «река». Его фонетический вариант запечатлен в осетинском (наследнике скифского), где фурд – «глубоководная река». П/ф иногда чередуются, к тому же согласный ф лишь в XIII веке появился в русском языке. После скифов степь заполонили хазары, печенеги, половцы, монголы… В понимании скифов *Хо Порть – «Хо-река». Необычное расположение определения и определяемого слова не должно смущать, такие случаи в топонимике бывают. Во Вьетнаме определяемое слово очень часто ставится впереди определения (Мурзаев, 1974, с. 307), есть такие прецеденты и в России (ср.: река Москва и Москва-река).

Ворона – четвертый по протяженности источник, длина 300 км, впервые упоминается в летописи под 1179 годом (Монгайт, с. 388). Г.П. Смолицкая исключает его связь с вороной-птицей. Однако допускает возможность переосмысления, переделки какого-то непонятного тюркского или иранского слова на понятное русское, с чем соглашался и В.А. Никонов («Русская речь», 1995, №2, с.104). В одном топонимном ряду с Вороной – гидроним Воронеж. Можно предполагать, что они оформились в конце I тыс. до нашей эры – начале I тыс. нашей эры как производные от финно-угорского (городецкого?) термина вор – «лес, лесная». Но нельзя отбрасывать и возможность наречения Вороны скифами, ведь Ворона – степная река. Сравните осетинское уаераех – «широкий» (от иранского *vouru; у гуннов – var) и печенежское название Днепра – Вароух (Фасмер, I, с.518).

В самом начале I тыс. нашей эры, по-видимому, возникли гидронимы Уза, Выша в той же финно-угорской среде, не без влияния племен пермскоязычной позднепьяноборской культуры. С этого же периода стали известны названия некоторых рек длиной менее 100 км, таких, как Ломов, Шукша (Полубояров, 1992, с. 9–10). Но это исключение – обычно у малых рек не слишком древние имена.

Буртасы

Вовтором, или среднем топонимном пласте – названия рек средней протяженности, приблизительно от 100 до 200 км: Арчада, Атмис, Инза, Исса, Кадада, Сердоба… Формирование данного слоя относится к VIII–XIII столетиям нашей эры. В это время в лесах и лесостепи хозяйничали мордва и буртасы. Одни – в Засурье (Волжская Булгария), другие на Выше (Рязанское княжество). Степная часть области представляла собой районы обитания кочевников, где разговорными языками были то кипчакские, то булгарские, то буртасские, то иные наречия. Причем установить последовательность их смены не представляется возможным из-за мобильности кочевников. Другая сложность – «буртасский вопрос». Как установлено, буртасы жили в составе Волжской Булгарии, имея города на территории нынешних Городищенского, Шемышейского и Земетчинского районов. Они прибыли в Пензенский край в IX или VIII веках из Хазарии. Именно в этот период в пензенской лесостепи появился этнос, носитель признаков салтово-маяцкой (хазарской) археологической культуры. Пришельцы построили десятки городов-крепостей с валами и рвами. Ориентировка и расположение укреплений в Засурье, Заузинье, на правых берегах Выши и Вада говорят о том, что буртасы враждовали со степными соседями и Рязанским княжеством. Волжская Булгария оставалась в тылу их крепостей (см. схему 1), значит, буртасы защищали ее дальние рубежи от рязанцев и Степи. В 1293 г. буртасские земли захватил ордынский князь Бахмет, произошло отделение Буртасии от Булгарии. Не исключено, что именно в этот момент буртасы отшатнулись к рязанцам.

Естественно, за 400 лет обитания в Посурье буртасы не могли не оставить следов в топонимии. Но на каком языке они говорили? Н.Ф. Калинин, В.Ф. Генинг, Е.П. Казаков и другие считали их потомками племен именьковской археологической культуры, живших во второй половине VI – VII веках в устье Камы, к востоку от нее, на территории юго-восточного Татарстана [Казаков Е.П. Новые исследования памятников именьковской культуры в Закамье. / Вопросы этнической истории Волго-Донья в эпоху средневековья и проблема буртасов. – Пенза, 1990, с. 29–33]. Ш.З. Бахтиев видит в буртасах народ хазаро-булгарского происхождения, чувашей [Ш.З. Бахтиев. Буртасы – предки чувашей. / Там же, с. 10–14]. П.Д. Степанов и П.Н. Черменский сближали буртасов с древними венграми. Воззрениям Степанова и Черменского не противоречат выводы современного волгоградского археолога Е.В. Круглова, работавшего с памятниками авиловского типа салтово-маяцкой культуры VII–XI веков и называющего ее представителей протовенграми [Е.В. Круглов. Памятники авиловского типа и проблема их этнокультурной атрибуции. / Там же, с. 46–50].

Профессор А.Х. Халиков видел в буртасах тюрков, выходцев из Приаралья и Южного Приуралья. Оттуда они в IX веке переместились в Волго-Окское междуречье, где испытали влияние мордвы и булгар, составив в X–XIII веках «автономную часть Волжской Булгарии». Находясь в Приуралье, буртасы, по Халикову, «контактировали с венграми-мадьярами и их предками». «Достаточно длительные контакты» мадьяры имели с буртасами в IX веке, когда двигались в Паннонию и остановились на Среднем Дону. Халиков утверждал, что соседство предков буртасов с венграми было настолько тесным и длительным, «что имя мадьяр нередко, очевидно, переходило и на буртас» [А.Х. Халиков. Буртасы и их историко-археологическое определение. / Там же, с. 88–97]. В наши дни следы угорского компонента «улавливаются в материальной и духовной культуре сергачских мишарей» [Мухамедова Р.Г. Татары-мишари. Историко-этнографическое исследование. – М., 1972, с. 17]. Халикова поддержали М.Р. Полесских и Г.Н. Белорыбкин, а также В.В. Гошуляк [В.В. Гошуляк. История Пензенского края. Кн. I. С древнейших времен до начала XIII века. – Пенза, 1995, с. 75–99]. Ценный вклад в буртасоведение внес А.В. Расторопов, организовавший межобластную научную конференцию по буртасам, считающий их потомками мадьяр [Вопросы этнической истории Волгодонья в эпоху средневековья и проблема буртасов. Тезисы к межобластной научной конференции 23–27 января 1990 года. – Пенза, 1990].

Оказавшись в поле влияния хазар как осколок кочевавших в Паннонию мадьяр, буртасы, по-видимому, стали служить иудейской верхушке Хазарии. Затем по неясным причинам в VIII веке ушли с Каспия на Суру, где попали в политическую зависимость к волжским булгарам и стали им служить. Трудно сказать, насколько глубоко в буртасско-угорскую речь проник булгаро-хазарский компонент, пока они жили среди народов Каспийского царства. Но примерно двести лет в чужой языковой стихии, а именно столько жили буртасы в Хазарии, немалый срок для того, чтобы насытить свою лексику булгарскими словами Историческая параллель – масса тюркизмов в языке донских казаков, хотя они не служили крымским татарам и ногайцам, а только граничили с ними. Можно предполагать, что к моменту появления на пензенской земле буртасы уже говорили по-булгарски, хотя какие-то слова родного языка должны были остаться. Историки, сомневающиеся в угорских корнях буртасов, ссылаются на то, что под Пензой обнаружено лишь одно мадьярское захоронение (Армиёво). Значит, буртасы – не мадьяры, говорят они. Но массовые захоронения отсутствуют на всем пути мадьяр от Урала до Карпат [Финно-угры и балты в эпоху средневековья // Археология СССР с древнейших времен до средневековья. В 20 томах. – М., 1987, с.236–239]. Это не значит, что они прилетели в Паннонию на самолете. Возможно, мадьяры сжигали покойников (армиевский могильник), или опускали в реки, или, обернув в кору, размещали на сучьях деревьев. Потому и не осталось следов.

К концу XII века буртасы, либо их часть, «отложились» к Рязанскому княжеству. В 1203 году азербайджанский поэт и ученый Низами из Гянджа создал поэму «Искандер-наме» с описанием сражения царя Искендера (его прообразом послужил Александр Македонский) с русами. На стороне русов выступали хазары, буртасы, аланы и какие-то исуйцы. Появление у Низами хазар связано с тем, что они были соседями азербайджанцев. Тем не менее поэт упомянул о них лишь однажды. В центр повествования о сражении он поставил русов и буртасов. Он охарактеризовал последних как народ непритязательный, воевавший на конях. На головах у них лисьи шапки, на плечах – недубленые, простейшие, безыскусные, шкуры [Низами Гянджеви. Лирика. – М.-СПб., 2001, с. 307]. Так могли быть одеты представители охотничьего племени. Описываемое сражение, естественно, – выдумка поэта. Реальный Македонский жил за тысячу лет до появления буртасов на исторической сцене. Поэт осовременил полководца. Но для нас важен сам факт, что в глазах просвещенного восточного человека, каким был Низами, русские и буртасы в канун монгольского нашествия воспринимались как союзники! Легко предположить, что Низами встречал буртасов на базаре в своем Гяндже. Ведь он, как пишут специалисты по его творчеству, любил бывать на базаре, знавал русских купцов, «основных поставщиков пушнины на рынок Гянджи», в его поэме встречаются русские имена собственные Чудра, Ерема, Купала [Там же, предисловие И.Н. Казариновой, с.10–11]. Буртасы же могли охранять русские купеческие караваны.

Второе свидетельство союза рязанцев и буртасов – их действия в канун сражения на Куликовом поле. Буртасы были в составе войска Мамая, в согласии с князем Олегом Рязанским. Нетрудно догадаться, что общность судьбы русских и буртасов диктовалась общностью географической. Не случайно именно в Мещере и на Средней Цне находятся топонимические параллели  пензенским ис-овым гидронимам: Колаис, Ломовис, Печенвиса, возможно, Ермиш – приток Мокши. Не противоречат топонимике и выводы археологов. Специалист по истории мордвы А.Е. Алихова пришла к заключению, что среднецнинские могильники мордвы загадочно богаты предметами, составляющими признаки салтово-маяцкой (хазарской) культуры. Историк даже заколебалась: не буртасские ли это могильники? [Алихова А.Е. Из истории мордвы конца I – начала II тыс. н. э. / Из древней и средневековой истории мордовского народа. – Саранск, 1959, с. 32–33].

Поскольку буртасонимы входят в класс речных имен, они должны включать в себя понятие «река», «вода». Во-вторых, буртасы, жившие в эпоху развитого феодализма, не могли не оставить после себя владельческих названий, «когда каждый клочок земли стал чьей-нибудь собственностью», а имя владельца оказалось главным различительным признаком (Никонов, 1965, с. 30). Не случайно в ряде буртасонимов просматриваются языческие чувашские мужские имена: Казарка, Кяндя, Мамадыш, Черыкайка и т.д. Они могли закрепиться в период вхождения территории нашего края в состав Волжской Булгарии, когда местные феодалы носили древние булгарские личные имена. Больше неоткуда взяться чувашизмам под Пензой.

На основе буртасского языка сложились гидронимы с окончаниями —ис, -дым, -дим, -дюм, -дом. П.Н. Черменский предполагал буртасский генезис гидронимов с окончаниями -ис, -ас, -ус, -ес, -им, -ньга. [Черменский П.Н. Народ буртасы по известиям восточных писателей и данным топонимики / В книге: «Историческая география России. Вопросы географии». Сборник № 83. – М., 1970, 83–94]. В буртасах он видел, как и мы, древних венгров. Его догадка относительно ис-овых топооснов подтверждается. Буртасским апеллятивом, семантически близким термину «вода, река», является ис. Таковых на территории области насчитывается 22, без учета производных топонимов (см. схему 2). Важно заметить, в Нижегородчине, где доминируют мордовские и марийские названия, топоформанты такой разновидности отсутствуют. По крайней мере, в «Нижегородском топонимическом словаре» Н.В. Морохина (Нижний Новгород, 1997), содержащем 4 тысячи статей, таковых нет. Естественен вывод: ис-овые гидронимы в Пензенской области не имеют ничего общего с волжско-финской языковой ветвью, искать им соответствие надо либо в тюркских, либо в «мертвых» языках, каковым является буртасский. Знатоки татарского также считают ис-овые гидронимы чуждыми их языку. Возникает вопрос: если они не мордовские, не татарские и не русские, то чьи?

Бросим взгляд на ареал их распространения. Они локализуются четырьмя кустами: верхнесурский – от истоков Суры до Пензы (Шелемис-21, Катмис-13, Умыс-20, Колдаис – левый приток Суры-18, Шуист-10, Чипурис-9); сурско-инзенский – от верховьев до устья  Инзы (Старый Колдаис-16, Кондраис-17 (Кандрыш), Маис-15, Чаис-11, Качаис-14), к югу от устья Инзы в районе села Ильмино среди правых притоков Суры – речки Катмис-19 и Курмыс-12; иссинско-верхнемокшанский (Исса-8, ее приток Широкоис-7, Шеркаис-5 – бассейн Муромки, Атмис-4, Варежка-6, Шелдаис-3); вышинско-буртасский (Атмис – не показанный на схеме приток Ушинки в бассейне Буртаса, Кермись-2, Печенвиса-1). Сюда же тяготеют не показанные на схеме тамбовские реки Большой Ломовис и Колаис.

Ландшафт, окружающий ис-овые названия характеризуется относительно высокой лесистостью. Гидронимы этого ряда сопровождаются буртасскими городищами, одно при реке Буртас, Катмис – рядом с Липовскими городищами; Колдаис (верхнесурский) окружен городищами Неклюдовским, Канаевским, Сундровским; Печенвиса находится при двух или трех городищах; ушинский Атмис – при реке Буртас. Таким образом, вероятность принадлежности ис-овых гидронимов к буртасонимам усиливает наличие в тех местах буртасских городищ и самой реки Буртас. Тяготение буртасской гидронимии к лесам соответствует представлениям древних авторов об этом народе как об охотниках, промышлявших пушниной. Топоформант -ис как остаток венгерского вииз («вода, река») в чистом виде сохранился в названии речки Печенвиса и в Тамбовской области (Ломовис). В остальных случаях топоформант утратил начальное в. Переход вииз > вис > ис либо обусловлен татарским влиянием на язык буртасов, либо это позднейшая татарская адаптация. В татарском исключается мягкое в в начале слова, оно допускается только в современных заимствованиях: велосипед, винт, вирус. Присутствие венгерского апеллятива в гидронимии края подкрепляет аргументацию тех, кто в предках буртасов видит мадьяр. Любопытно, что монах-францисканец Гильом де Рубрук в 23-й главе своего «Путешествия в восточные страны» подчеркивал, что в начале XIII века у «паскатир» (башкир) и у венгров язык «один и тот же». Это был период, когда остатки угров в Заволжье «отатаривались». То же происходило в Посурье и Примокшанье с буртасами. В XVII веке писцы знают их уже как посопных татар, то есть татар-земледельцев.

В связи с буртасской проблематикой вызывают интерес гидронимы с топоосновой типа дым / дим / дюм / дом и чувашскими языческими мужскими именами, находящимися в препозиции к ис: Кулдай – в гидрониме Колдаис, Шелдай – Шелдаис, Атми – Атмис. Те и другие являются, на наш взгляд, доказательством в пользу гипотезы, согласно которой буртасо-мадьяры, придя на пензенскую землю, испытали языковое влияние со стороны волжских булгар. Буртасы стали называть своих детей булгарскими языческими именами, ведь чуваши – булгары. В процессе отатаривания в буртасскую лексику стали проникать кипчакизмы. Одно из таких слова сохранилось в гидронимах с топоосновой -дым от кипчакского термина со значением «влага», в более узком смысле – «вода, река».

На буртасское происхождение данных основ указывают два обстоятельства.

Во-первых, ареал распространения. Он тот же, что у ис-овых: верхнесурский (Валдым-13, Шкудим-11, Каркадим-18 , Чардым-17, Ардым-14 и Сердым-9); иссинско-мокшанский (Шадым-5, Урледим-4, Чердым-6, Чюрдюмка-7, Шевардым-8); менее четко выражен вышинско-вадский ареал (Сядадим > Сядемка, Чадомка-2, Нардема > Нарзема-3). Но есть небольшое различие: ис-овые гидронимы не имеют выплесков в степь. А вот дым-овые имеют: приток Сердобы Абадим и приток Арчады Верледим. К ним стоит добавить Курдюм и Чардым под Саратовом, неподалеку от ордынского города Укек. Таким образом, если ис-овые гидронимы больше тяготеют к лесам, дым-овые – к степи. Во-вторых, как и ис-овые, гидронимы на -дым, -дим имеют в препозиции все те же булгарско-чувашские языческие имена. Так, от личного имени Ора + дым мог образоваться гидроним Ардым, от имени Чоры – Чардым и Чюрдюм. Сочетаемость булгарских антропотопонимов с ис-овым и дым-овым субстратами позволяет сделать вывод о том, что те и другие восходят к одному этноязыковому прототипу. Им не могли быть татары, мордва, казанские булгары, поскольку у них нет ис-овой гидронимии. Следовательно, таковую могли оставить только буртасы.

Мордовские названия

Это один из самых мощных пластов средневековой гидронимии. Индикаторами здесь являются термины лей (ляй), эрьке, латко, шяй (чей), которые переводятся соответственно река, озеро, овраг, болото. Все они тяготеют к лесам. Поскольку существует много работ мордовских ученых, посвященных этому вопросу, мы на нем останавливаться не будем. Связь таких гидронимов с мордовским автохтонным населением бесспорна. По нашим подсчетам, в Верхнем Посурье, включая бассейны Инзы, Узы и Кадады, протекает 90 рек, речек и ручьев, имеющих топооснову лей / ляй. В Верхнем Примокшанье, включая иссинский, ломовский и атмисский  ареалы, насчитывается 21 аналогичный гидроним, на Выше и Ваде – 12. В лесостепном воронско-чембарском бассейне таковых 6.

К числу древнемордовских относится ойконим Наровчат (в XIV в. – Наручат). Его компоненты восходят к термину нар («поле, степь»), -ов – показатель прилагательного, чат (от мокша-мордовского шяйт – «болота»): «степные, полевые болота», что соответствует характеру местности. Вероятность данной этимологии подкрепляют гидронимы Нор-Ломовка, верховья которой находятся в наровчатской стороне, и Нару-Тамбов в соседней Тамбовской области как антоним Лесного Тамбова.

Мордовские корни у распространенных в Среднем Поволжье гидронимов с окончаниями -га, -ма, -им (Няньга, Пелетьма, Поим и другие). 30–40 лет назад существовало мнение о большой древности речных имен с окончанием -га, восходящих якобы к финно-угорскому йокка – «река». В 1980-е годы Е.М. Поспелов и некоторые другие ученые высказали сомнение по поводу столь широкого распространения данного топоформанта. Действительно, наши Вирга, Ноксазга, Няньга и десяток других, по нашему убеждению, не имеют ничего общего с именами таких крупных рек Русского Севера, как Ветлуга, Молога, Онега, Пинега. Под Пензой топонимы на -га – сплошь малые речки. Самая крупная – узинская Няньга, ее длина 67 км; протяженность Тяньги – 36, Ноксы (Ноксазги) – 30 км, у других и того меньше, до пяти километров (Шиверга, Тумолга, Пичинга, Пичварга). Малость этих речек позволяет говорить об относительной молодости гидронимов данного класса. По нашему убеждению, в Среднем Поволжье топоформант —га является грамматическим показателем пролатива – переместительного падежа в мордовском языке, употребляемым после согласного, передающим смысл передвижения по чему-либо: по лесу (Вирга), по тропе (Няньга), по сосняку или Сосновке (Пичинга). Вдоль рек пролегали тропы промысловиков. Одна из них из Поузинья на Хопер прослеживается благодаря топонимам Няньга, Мокшанская тропа, Саполга, Мордовская стёжка. Еще одним доказательством принадлежности данного топоформанта к пролативу является четкая его привязка к звонкому согласному. Пролатив встречается и в гидрониме Ива, но в виде -ва, так как стоит после гласного, как и положено в мордовских языках.

Не исключено, что мордовские и окончания -им, -ым (Илим, Качим, Поим, Ручим, Чертеим). Первые принадлежат речкам длиной от 49 (Поим) до 8–11 км (Ручим, Мачим). Очевидно, -им – топоформант, выполняющий словообразовательную функцию, имеющий уменьшительный смысл наподобие русского -овка, -евка, -ец. Правда, настораживает то, что гидронимы данного топонимного ряда полностью отсутствуют на исторически эрзя-мордовских территориях Нижегородчины [Морохин Н.В. Нижегородский топонимический словарь. – Н. Новгород, 1997]. Если им/ым не эрзя-мордовский индикатор, может быть, он тюркский, мокша-мордовский, буртасский? Вопрос остается открытым. Точный ответ можно будет дать после изучения ареала распространения топоформанта за пределами Пензенской области. Правда, здесь, как и в случае с -га, важно не переусердвовать и не искать -им где-нибудь в Восточной Сибири (Витим и пр.), где возможны иные способы образования топонима. Больше уверенности в мордовских корнях окончания -ма. В Нижегородской области он весьма продуктивен: на него оканчиваются, по нашим подсчетам, около тридцати гидронимов, не считая повторений в названиях населенных мест. Значит, он финно-угорский, поскольку нижегородская земля, как и пензенская, – колыбель древней мордвы. В Пензенской области топоформант представлен не так широко, всего в семи случаях – в названиях речек протяженностью от 5 до 36 км: Кельма, Лосьма, Нарма, Оторма, Пачелма, Пелетьма, Сеитьма. В чувашском языке суффиксы -ма, -мэ образуют имена существительные от глаголов, однако носители чувашского языка, булгары, никогда не жили на территории Нижегородской области. Значит, чувашская версия отпадает. А вот в современном мордовском топоформант фигурирует в числе часто повторяющихся в существительных, образованных от глаголов, и это один из суффиксов имен прилагательного [Основы финно-угорского языкознания. Прибалтийско-финские, саамский и мордовские языки. – М., 1975, с. 300, 304].

Как мы полагаем, в древнемордовском топоформант -ма семантически был синонимом русского суффикса -чино/-щино. Сравните названия некоторых сел: Графщино, Генеральщина, Царевщина. К ним можно добавить десятка три ойконимов-антропонимов: Бельщина (Бельские из рода Гедиминовичей), Волхонщино, Головинщино, Тухачевщина, Хованщина. Впоследствии – по-видимому, в подражание – этот экспрессивный суффикс стал попадаться в именах деревень незнатных помещиков, среди владельцев был даже однодворец: Полянщина (Полянский), Симанщина (Симанский), Гороховщино, Крюковщина, Рыковщина, Трофимовщина. Словом, в эпоху развитых феодальных отношений аффикс —щино с его принадлежностной семантикой наверняка был широко распространен не только у русских. В пользу того, что пензенские и нижегородские гидронимы на -ма – мордовского происхождения, говорит не только ареал распространения, но и этимология корневой части. Она неплохо расшифровывается на материале мордовской лексики: Лосьма – от слова локсей – «лебедь», Нарма – от нар («поле»), Пелетьма (пелеть – «участки, делянки, доли»), Потма (потавкс – «уступка, попятка»), Сеитьма (сеид – аристократический титул у мусульман) – «Сеидовщина». В гибридном топониме Пачелма основа – кипчакская, от пащалы, пащалымá < пащелма – «царское», «Царевщино». В топонимической литературе распространено мнение, что термин ма – древнемордовский («земля»). Но для этого надо доказать недавнее происхожение нынешних его аналогов мода и мастырь, поскольку -ма попадается в топонимии как элемент оформления топооснов и мордвой никак не переводится. В одних случаях ма может соответствовать термину «земля», в других – грамматическому суффиксу.

Служебную грамматическую функцию выполняет и окончание -да (Арчада, Кадада, Кевда, Кельда, Керенда, Шуварда). Это показатель местного падежа в татарском языке, означающий: «в Арче», «в Каде»… За исключением Кадады (139 км), топоформант привязан к именам малых рек: длина Кевды – 60, Арчады – 50, Керенды / Керенки – 30, Шуварды – 25 км. Иногда к мордовскому га «приклеивалось» татарское -да. Так, в документах XVII века чисто мордовский гидроним Вирга был дополнен татарским локативом: Виргада. В многонациональном пензенском котле каждый народ варил пищу по собственному вкусу.

Огромную роль в процессе номинации играют бросающиеся в глаза географические признаки. При расшифровывании старинных имен их приходится иногда учитывать даже больше, чем чисто лингвистическую сторону. 11 гидронимов содержат в себе форму ур: Ажнаур, Каурец, Кенчурка, Орлю, Печеур, Понура, Пачькепал ур (см. Почкарь), Урлейка, Чепурлейка, Чинеур. Ур (ür) (татарское) – «вал», урау – «кружный, обходной», урам – «моток, клубок»; оры – «желвак, шишка, нарост на дереве». То есть речь идет о круглом или полукруглом предмете. Его русский аналог в географическо-ландшафтном смысле – «шишка». Так называют отдельно стоящую возвышенность в степи или среди леса. Однако определения к определяемым словам вышеперечисленных гидронимов сплошь мордовские, да и расположены ур-овые гидронимы преимущественно рядом с мордовскими селениями. В чем дело? Вероятно, в том, что у древней мордвы был термин ур, заимствованный у волжских булгар около X века, и она его использовала при номинации соответствующих деталей рельефа вплоть до XVII или даже XVIII веков. Действительно, если в пензенском гидрониме обнаружен ур, – ищи поблизости гору в форме шишки.

Антропотопонимы, этнотопонимы

Значительный массив древнемордовских названий составляют гидронимы от дохристианских личных мужских имен мордвы. После публикации в газете «Молодой ленинец» моей статьи с принципиально новой этимологией гидронима Пенза (от личного имени мордвина-язычника Пиянза) автору пришлось наслушаться и прочитать в откликах немало упреков в несостоятельности данной этимологии [«Молодой ленинец» (Пенза), 1993, №№ 14, 15]. Разумеется, документально доказать существование при Иване Грозном или хане Мамае в верховьях Суры хозяйственных угодий некоего Пиянзы, в результате чего местность, а по ней и река назвали его именем, почти невозможно. Но в принципе антропонимный характер гидронима получает новое подтверждение.

Противники гипотезы говорят: не может река называться по имени человека: Иван, Петр, Кузьма. Должно быть определение и определяемое слово: Иванова река, Петров лес. Почему же оказывается возможной номинация типа Пенза? И все же утверждения скептиков лишены достаточных оснований. Ведь есть же на карте гидронимы и без определяемых слов, например, река Буртас. Действительно, образования такого рода редки, но они встречаются. Старинные манускрипты сохранили немало примеров номинации географических объектов, в том числе рек, по именам людей. Отказные книги XVII века зафиксировали несколько таких случаев на территории Пензенского края. Это гидронимы Вельмисевка (от Вельмися Уздеватова, 1623 год), Пиксанка (от Пиксанки Налемасова, 1689 год) и Пиксев под Наровчатом (по имени, вероятно, того же Пиксанки). Все они, как и гидроним Пенза, не имеют определяемого слова. Сюда можно добавить название оврага Нечайка в Белинском районе (раньше назывался Нечайкиным яром), гидроним Хавронья в Земетчинском районе, по имени Февроньи, жены лесника. Изначально бессуффиксальная номинация вряд ли применялась. Она возникала как результат опрощения гидронима, когда терялся смысл названия, когда оно превращалось в метку, выполняя утилитарную адресную функцию.

На карте области зафиксирован ряд этнотопонимов. Не вызывает сомнений принадлежность к ним гидронимов Буртас, Мордова, Ногайский овраг, Урыс-Ус («русская лощина»), Чаваска-Мусте («чувашский мост»). Но есть этнотопонимы, прототипы которых забыты, или известны лишь узким специалистам по истории Дикого поля: Колышлей, Найманская зимница, Таракса, Таратлейка, Таракановка. Их история такова. На пензенских землях в средние века находились кочевья ногайцев-найманов. Из южных степей они доходили до территории нынешней Мордовской республики, где есть село Старые Найманы, упоминаемое в источниках под 1614 годом. Племя найман делилось на роды килыш и тараклы. В прошлом веке о них писали: «В числе названий ногайцев первое место по многочисленности семей, носящих его, принадлежит названию найман или наймань, разветвляющемуся на названия тараклы-найман, килыш-найман…» [Семенов Н. Туземцы северо-восточного Кавказа. – СПб., 1895]. От этих ногайских родов пошли гидронимы Колышлей, Таратлейка (в 1864 г. зафиксирована как Тараклейка) и Таракса. Первые два гидронима адаптировала мордва, последнее – татары: тарак лей и тарак су («река тараков»). В Беднодемьяновском районе есть деревня Таракановка, основанная татарами в XVII веке. Не происходили ли эти служилые татары из тараклинцев? Между прочим, именно здесь проходила Ногайская дорога. Не исключено, что к тому же классу имен относятся гидронимы Барсукола и Качим, которые могли быть названы по племенам Волжской Булгарии – барсилов и кэчим.

Новые имена

Верхний пласт пензенской гидронимии сформировался в основном в период колонизации края в XVII – XIX веках и представляет собой географическую номенклатуру объектов, известных узкому кругу людей: имена оврагов, родников, болот, озер… Она легко расшифровывается на материале современных словарей. Тем не менее, и здесь немало любопытного и даже парадоксального. Например, из семи зафиксированных в Пензенской области Баклушей (овраги, лощины с водой, озерки и болотца) все располагаются глубоко в поле, в Прихопровье и южнее Чембара. Баклуша – заготовка для деревянной посуды (ложки, миски), в географическом понятии – понижение на местности, которое весной и после сильных дождей периодически затопляется. В лесах водный режим постоянный, там понижение заполнено водой круглый год. Степное же блюдце то наполнено до краев, то пустое. Как обеденная ложка-баклуша.

Пензенская микротопонимия дает блестящее подтверждение действия принципа относительной негативности названий, сформулированного В.А. Никоновым. Суть его в том, что в процессе номинации часто за основу берется признак дефицитности, а не массового распространения какого-либо признака в данном ландшафте [Никонов В. А. Введение в топонимику. – М., 1965, с. 41–42]. Гидронимы, обозначающие породы деревьев, кучнее располагаются в степи, а не в лесу. Например, из 22-х Ольшанок семь приходится на бассейн Суры, пять – Мокши, зато десять – на почти безлесный Хопер. Из 10-ти Липовок пять – в бассейне Хопра, три – при Суре и 2 – при Мокше. Такая же картина по Дубовкам и вариантам этого топонима: 10 – в бассейне Хопра, 6 – Мокши и 1 – Суры. Вязовок на Хопре – 7, Мокше и Суре – по 2. Березовки и ее варианты имеют еще более контрастное соотношение: Хопер – 21, Сура – 6, Мокша – 4. Лишь «сосновая» тематика распределена чаще на Суре (6 названий), чем Хопре (4 названия), 2 Сосновых болота находим на Мокше. Преобладание «сосновой» тематики в Сурском бассейне связано с промышленным использованием сосновых рощ. Ее продавали помещики и сплавляли ранней весной по Труеву, Кададе и Суре в волжские города. Сосновые рощи были наперечет, отсюда внимание к ним в топонимии. По Мокше сосну не сплавляли, так как ее низовья находятся в лесной Мещере, где своей сосны хватало. А вот на Хопре она была редкостью, и запечатлена как признак дефицитности.

Любопытна локализация названий озер, болот и оврагов Топлое, Топкое. Более сухая земля, естественно, в степном Прихопровье, но именно на его долю приходится 5 таких микротопонимов, а на «мокрые» Суру и Мокшу – всего 2 и 3. Принцип относительной негативности торжествует и здесь. 

Колонизация края

Представление о том, что территория области до начала строительства первых городов была безлюдной, ошибочно. Уже на «старом» чертеже Московского государства (конец XVI века) отмечается Наровчатское городище. В степной части по Чембару, верховьям Хопра, левобережному Поузинью кочевали ногайцы, калмыки, леса наводняли мордва и русские бортники, по сторожевым маршрутам разъезжали казаки. В начале XVII
 века упоминается ряд населенных пунктов на территории нынешних Наровчатского и Беднодемьяновского районов. Чаще всего их обитателями являлись мордовские, татарские мурзы и князья, несшие пограничную службу в Диком поле, а также русские дворцовые крестьяне. Из отказных книг Пензенской приказной избы и других уездных центров видно, что небольшие деревни и зимницы, как русские, так и мордовские, были везде, где имелись более или менее значительные лесные массивы, – в Засурье, Замокшанье, по Выше, Ваду, Кададе и Узе. Люди бежали от тяжелой руки Москвы, приказных изб, монастырей, надеясь спастись от непомерных поборов в диких, необжитых местах. Это одна из главных причин раннего этапа колонизации области.

Аксенарский перевоз: h — 1, i — k (ныне г. Городище).

На Самарскую луку: g — 8 (см. статью Ардаматка).

Бурдасовская дорога: 1 — t — s.

Вадовская дорога: 13 — t — c — b — a (наровчатско-алатырское направление); от 13 — t на север по реке Выше — Идовская дорога. Вадовские ворота — с.

Дорога из Булгар в Киев: из пп. 6, 7, 8 — на п. 12 (см. Валовай)

Воронская казачья стёжка (см. статью): c — t — s.

Земская дорога: t — s. Кашмоцкие ворота:13 — t.

Идовская дорога: 11 — s — t. Ответвление s — v в степь на г. Ртищево.

Казачья (1) она же Мокшазаровская дорога на Волгу: l — k — g — 8;

Казачья (2): с — t; Казачья (3): 10 — v.

Каменный Брод (1): b — 2 и b — a; Каменный Брод (2): r.

Царская (Казанская, Кеньшская) дорога: f — e — 6. Козлятский Брод: u.

Коровья дорожка: с — t (часть Вадовской дороги).

Мокшанская дорога: 2 — b — a. Ногайская (Посольская, Сурская, Астраханская) дорога: 9 — p — n — o — d — 4.

Хопёрская дорога: r — v — 10. Царицын перевоз: s. Юловская дорога: k — i — d. Янгозина дорога: c — b — 2; Янгозин Брод: b.

Через Ногайскую, Идовскую, Сурскую и другие дороги, проложенные в древности от Крыма, с Кубани, Азова и Нижней Волги (в книге опубликована схема древних дорог края), почти ежегодно в пределы Московского государства вторгались степные народы, уводя огромное количество пленников для продажи на черноморских рынках. В целях обеспечения безопасности населения, по указу царя Михаила Федоровича, в 1635 году началось строительство Козлово – Тамбовской и Ломовской оборонительных линий в составе Белгородской засечной черты. С основанием Верхнего и Нижнего Ломовов, Буртасского острога и Керенска московское правительство сумело перекрыть Ногайскую и одно из ответвлений Идовской дорог. По завершении строительства в 1654 году Симбирской черты, а в 1665 году – города-крепости Пензы была заблокирована Сурская дорога. Особенно интенсивно продолжилась колонизация после основания Пензы. Это связано с благоприятным местоположением города (перекресток древних дорог) и общим усилением могущества Русского государства по сравнению с начальными десятилетиями XVII века. Для населения уменьшилась опасность разорительных набегов, оно имело значительные льготы, и потому к концу XVII столетия границы Пензенского уезда раздвинулись на все Засурье, до Кадады и Сердобы. Сложилась благоприятная обстановка для хозяйственного освоения края.

Вблизи городов-крепостей селились казаки, стрельцы, пушкари и прочие служилые люди. После завоевания Азова, по указу царя Петра, в 1697 году пензенских служилых людей перевели на вечное житье в Азов, Таганрог, Петровск-на-Медведице, на реку Ворону. Освободившиеся земли вместе с пустыми деревнями и слободами были переданы помещикам, в том числе крупным московским сановникам. Землевладельцы перевозили крестьян подчас из самых дальних уголков России. Аналогичным путем попадали на пензенскую землю монастырские крестьяне. Они приносили микротопонимию со своей родины – так возникали названия-мигранты.

Одновременно с правительственной шла вольная колонизация, в которой ведущую роль играла мордва. Она селилась на местах бывших бортных ухожаев, получив по коллективным челобитным то или иное количество земли под пашню и сенокосы. Стесненная в засурских лесах на «расчистных полянках», мордва охотно пошла в лесостепь – на Кададу, Узу, Чембар, где имелось много свободной земли. Все дальше отходили от военных пограничных занятий служилые татары: одни из них занимались в XVIII веке заготовкой и доставкой к местам назначения корабельных лесов (несли лашманную повинность), другие взялись за скотоводство и земледелие.

В 1710 г. на территории Пензенской области существовало, по нашим подсчетам, около 600 сел и деревень, в которых проживало до 90 тысяч человек. Стесненность во многих из них, отдаленность полей вынуждали помещиков и свободных землепашцев делать выселки, хутора на бывших зимовьях и отъезжих полях, где со временем складывались самостоятельные населенные пункты. Отсюда явление антонимичности многих деревенских названий: «старая» – «новая», «верхняя» – «нижняя» (по местоположению на реке). К концу XVIII столетия только в Пензенском наместничестве насчитывался 1261 населенный пункт с населением 681 тысяча человек, в том числе помещичьих крестьян – 404 тысячи, казенных крестьян – 99 тысяч, экономических (бывших монастырских) – 81 тысяча, ясачной мордвы – 55 тысяч, татар – 25 тысяч человек.